Она случайно уронила ложку...
Она случайно уронила ложку,
Звук был сильнее выстрела в тиши.
И, испугавшись, вздрогнула немножко,
Сын нервно бросил: "Мама, не спеши…"
И тут взвилась змеей ее невестка,
Как будто наступила на иглу:
"Я ж говорю, что ей у нас не место,
На кухне вечно крошки на полу!
Ты знаешь, как она меня достала,
Я что - слугой быть у нее должна?
Так вот, последний раз тебе сказала –
Решай сегодня: я - или она!"
Кричала нервно, громко, истерично
И начисто забыв о тормозах.
Опять испорчен завтрак, как обычно,
Застыли слезы хрусталем в глазах.
Сынок молчал, молчала рядом внучка,
Тот ангелок, которого она
Так много лет держала в своих ручках,
Большая стала, нянька не нужна…
В невестку же как будто бес вселился –
Кричит, бьет в гневе кулаком об стол:
"Чтоб завтра же к ней в зал переселился!"
Сын молча встал из-за стола, ушел…
Рыдания застыли в горле комом,
Она не «мама», «бабка» и свекровь.
Дом стал чужим, жестоким, незнакомым,
Когда же в доме умерла Любовь?
Очередная ночь была бессонной,
Подушка стала мокрою от слез,
И голова гудела медным звоном:
- Зачем, сыночек, ты меня привез?
А утром сын подсел к ее кровати,
Боясь взглянуть в молящие глаза,
С волнением справляясь еле-еле,
Чуть слышно полушепотом сказал:
- Ты, мам, пойми… Мне тоже очень трудно…
Я между вами, как меж двух огней…
А там еще к тому же многолюдно,
Тебе с людьми там станет веселей.
- Да мне, сынок, веселья-то не надо,
Мне б рядом с вами, близкими людьми,
Мне б помереть, сынок, с тобою рядом…
- Да тяжело с тобой нам, ты пойми.
У нас и так семья, дела, работа.
И жизнь у нас ведь - далеко не рай.
Жене, вон, тоже отдохнуть охота,
А тут тебе сготовь и постирай.
- Ну что, сынок, коль я обузой стала,
Вези меня в тот «престарелый дом»…
Глаза прикрыв платочком зарыдала,
А сын сглотнул застывший в горле ком.
А через день нехитрые пожитки
Лежали в уголочке на полу,
Зачем-то дом припомнился, калитка…
А дождь стекал слезами по стеклу.
«Ну вот и все, теперь им тут спокойней
И легче будет без обузы жить,
А я, видно, этого достойна…»
Но ноги не хотели уходить.
А ноги стали ватными от горя,
И сердцу места не было в груди,
А сын, чтоб расставание ускорить,
На дверь кивнул ей, приказал: "Иди".
Она, за грудь держась не понарошку,
Как будто так ослабнет сердца боль:
"Сынок, давай присядем на дорожку,
Чтоб легким путь туда нам был с тобой".
Но что дадут короткие минуты,
Коль расставанья обозначен срок?
Опередив вдруг сына почему-то,
Шагнула мама первой за порог...
Казенный дом. Тяжелый спертый запах
Лекарств с едой и хлоркой пополам.
Вон на диване чей-то бывший папа
В соседстве чьих-то тоже бывших мам.
Сын проводил - с вещами до палаты.
Прощаясь, как-то сухо обронил:
"Прости меня… А будет скучновато, -
Вон телефон, возьми и позвони.
Но на прощанье все же обнял маму,
Прижал к себе, как много лет назад,
Когда еще была любимой самой,
Поцеловал и посмотрел в глаза.
А в тех глазах застыла боль разлуки,
Ее теперь ничем не исцелить.
В своих руках морщинистые руки
Он задержал, не в силах отпустить.
У мамы по щеке слеза скатилась:
- Ты там, сынок, хоть изредка звони!
К плечу родному робко прислонилась:
"Иди, сынок, Господь тебя храни".
И вслед перекрестила троекратно,
И, опустившись тяжко на кровать,
Вдруг осознала – ей теперь обратной
Дороги к сыну больше не видать…
Дни потянулись чередою мрачной,
Похожие как братья-близнецы.
За что конец такой ей был назначен?
За что здесь матери? За что отцы?
В тоске по сыну таяла, как свечка.
Молилась: "Господи, прости его!
Кровиночку мою, мое сердечко!
А больше мне не нужно ничего.
Возьми, Господь, мою скорее душу,
Коль не нужна я больше на Земле..."
Хранила фото сына под подушкой,
Казалось, с ним ей было спать теплей.
А сын, вернувшись из поездки дальней,
Всё вспоминал про мамины глаза.
Всё вспоминал ее тот взгляд печальный
И как бежала по щеке слеза.
И запах мамин - тот, неповторимый,
И пряди белых маминых волос,
И мамин голос ласковый, любимый…
"Зачем же маму я туда отвез
И смог забыть, как маме трудно было,
Что вынести пришлось ей, пережить,
Когда она меня одна растила,
Когда пришлось ей о себе забыть?
Какой я после этого мужчина,
Раз маму не сумел я защитить,
С которой связан прочной пуповиной,
Которую никем заменить?"
На утро, не сказав жене ни слова,
Поехал снова в «престарелый дом».
"Лишь только б мамочка была здорова,
И всё пойдет отныне чередом.
Теперь с нее сдувать пылинки буду,
Не дам слезинке ни одной упасть,
Давать ей буду лучшую посуду,
Еды кусочек лучший буду класть..."
Вот, наконец, знакомая палатка.
На тумбочке - остывшая еда,
Пустующая мамина кроватка…
А мамы нет… Мелькнула мысль: «Беда».
И сжалось сердце в маленькую точку,
И под ногами закачался пол.
Рукой держась за стенку, по шажочку
По коридору медленно пошел.
И чей-то голос вслед ему: "Послушай…"
А по спине стекал холодный пот.
И вдруг увидел, что навстречу с кружкой
По коридору мать его идет!
И сразу с плеч упал гнетущий камень,
И слезы счастья брызнули из глаз.
Он маму крепко обхватил руками.
А мамочка в рыданиях зашлась:
- Сынок!...
- Я, мама, за тобой вернулся,
Домой поедем, вещи собирай.
И, как бывало в детстве, улыбнулся:
- Я так решил, и ты не возражай.
Садись в машину, что ты, в самом деле?
- Дай, на прощанье, им махну хоть раз…
А из окошек с завистью глядели
Им вслед десятки грустных глаз…
Валентина Киселева.
Читайте также: 12 дней после нового года;
